Битва за улов: как наука боролась за будущее мурманского промысла

От нищеты поморских становищ до централизованной науки XX века: путь мурманского рыболовства пролегал через споры учёных и промышленников. Экспедиция Книповича, критика «чистой науки», самоокупаемые проекты Аверинцева, конкуренция с норвежцами и англичанами, репрессии 1930-х — всё это сформировало систему, где знание о море стало залогом промыслового успеха.

В конце XIX века Мурман был самой отдалённой частью Архангельской губернии и считался отсталой окраиной Российской империи. Людей там жило совсем немного. Правительство пыталось увеличить число русских жителей за счёт переселения поморов — чтобы их стало больше, чем финнов и норвежцев, — но особых успехов это не принесло. Связь побережья даже с Архангельском была ненадёжной: летом пароходы ходили нерегулярно, а зимой добраться можно было лишь с трудом — на оленях через Кольский полуостров. К тому же там долго длилась полярная ночь, а заниматься сельским хозяйством было невозможно. Из-за этого немногие поморы, решившие поселиться на Мурмане, жили в нищете и целиком зависели от суровой природы.

В этом краю люди в основном жили за счёт морского рыболовства — почти единственного надёжного источника средств к существованию. Ловили в основном треску, но техника промысла оставалась примитивной: рыбаки пользовались небольшими беспалубными судёнышками (шняками) и наживными ярусами — такими же, как несколько веков назад (в XVI–XVIII веках), когда мурманские промыслы превосходили по богатству норвежские.

В те времена на Мурманском побережье было до 50 промысловых становищ, и ловили рыбу главным образом местные жители, а не приезжие. Однако в 1825 году при установлении границы с Норвегией часть промысловых участков, которые открыли и освоили русские рыбаки, отошла к Норвегии. Восточный Мурман, где условия были суровее, оставался малоосвоенным.

Количество рыбаков тоже сильно сократилось: если в конце XVIII века на Мурмане их было около 10 тысяч, то к концу XIX века — уже втрое меньше. К тому же многие рыбаки зависели от «хозяев» (такая система называлась «покрут»), из-за чего на промыслах стало больше сезонных работников, приезжавших с побережья Белого моря. Число же постоянных рыбацких поселений заметно уменьшилось. Русские промыслы постепенно приходили в упадок, а норвежские — наоборот, быстро развивались. Норвежцы использовали современные суда и орудия лова, благодаря чему получали большие доходы. Они могли снабжать рыбой не только свою страну, но и северные районы России.

Мурманская научно-промысловая экспедиция: практическая польза фундаментальной науки

После знаменитой трагической гибели 25 судов в 1894 году сформировался Комитет для помощи поморам Русского Севера. Сначала он оказывал прямую поддержку семьям и страховал суда. Но вскоре стало ясно: нужна системная помощь, и хоть в регионе (как и в стране в целом) работали научные экспедиции, они не давали рыбакам практических знаний о миграции трески. Вывод был чётким: вместо теоретических исследований требуются прикладные — с фокусом на промысловую биологию. К 1897 году Комитет и Северная комиссия утвердили этот курс: научно-промысловые экспедиции начали изучать море, чтобы напрямую помогать ловцам.

Так в 1898 году была создана Мурманская научно-промысловая экспедиция. Сначала экспедиция финансировалась за счёт частных пожертвований, а позже начала получать крупные субсидии от государства. Возглавлявший экспедицию Н.М. Книпович определил её ключевую задачу как фундаментальное научное исследование морской среды — а не оперативную разведку рыбных скоплений. По его замыслу, экспедиция должна была изучить гидрологию региона как основу для понимания жизни промысловых видов, исследовать биологию всех морских обитателей (а не только промысловых рыб), зафиксировать физико-географические условия в разных точках моря в течение всего года и выявить общие законы распределения рыбы в море — чтобы впоследствии на их основе выстроить рациональный промысел.

Книпович сознательно избегал «подстраивания» под текущие нужды рыбаков: он считал, что без фундаментальных знаний любая практическая помощь будет краткосрочной и неэффективной.

Мурманская научно-промысловая экспедиция развернула базу в Александровске, где получила в распоряжение лабораторное здание, причал и склады, а также арендовала помещения в Териберке — крупнейшем становище Восточного Мурмана.

Под руководством Книповича экспедиция была оснащена передовыми для своего времени приборами и орудиями лова. Ключевым достижением стало создание первого в мире специализированного научно-исследовательского судна «Андрей Первозванный», оснащённого тралом новейшей конструкции. Это судно впоследствии послужило образцом для аналогичных кораблей в Западной Европе.

В мае 1899 года на «Андрее Первозванном» провели первое траление; позже удалось доказать применимость тралового лова в различных районах Баренцева моря. Экспедиция провела масштабные гидрологические исследования: нанесла на карту разветвления Гольфстрима в пространстве между Мурманом и Новой Землёй, выяснила, как тёплые струи течения влияют на распределение рыбы, впервые зафиксировала динамику температуры на разных глубинах по акватории моря и собрала крупные зоологические коллекции.

Достижения экспедиции получили мировое признание. В 1901 году Н. М. Книпович стал представителем России в Международном совете по исследованию морей. В том же году Мурманская экспедиция включилась в международные исследования — согласно договорённостям, достигнутым на конференции в Христиании (Осло), где восемь североевропейских стран согласовали единые подходы к изучению европейских морей (в физическом, биологическом и промысловом аспектах).

Наука или практика?

Вокруг Мурманской научно-промысловой экспедиции разгорелся принципиальный спор о приоритетах. Н. М. Книпович настаивал на фундаментальном подходе: первым делом — всестороннее научное изучение моря (гидрологии, течений, биологии), и уже потом — практические рекомендации для рыбаков.

Однако руководство Комитета для помощи поморам Русского Севера всё сильнее критиковало такой курс. По мнению комитета, экспедиция слишком углубилась в «чистую науку» и почти не приносила пользы местному промыслу. Недовольство подогрела публикация 1900 года в газете «Новое время» — заметка «Жалобы поморов» (на основе письма бывшего капитана парохода «Андрей Первозванный» Кочина) обвиняла экспедицию в том, что она обслуживает интересы «иностранной науки», забывая о повседневных нуждах поморов.

Парадоксально, но Комитет одновременно и защищал Книповича. В журнале «Русское судоходство» он парировал критику: тот факт, что экспедиция установила связь распределения рыбы с тёплыми течениями, комитет расценивал как серьёзное достижение.

Тем не менее конфликт нарастал. Книпович писал А. А. Бялыницкому-Бируле о давлении со стороны М. Ф. Меца и даже угрозе отстранения: он опасался, что не сможет продолжать работу, не поступившись принципами. Не только местные рыбаки, но и часть петербургской общественности не понимали, как изучение течений поможет промыслу «здесь и сейчас». Ассистент Книповича В. Ф. Држевецкий позже отмечал: приходилось бороться с влиятельным скептицизмом по отношению к программе экспедиции.

В 1902 году Книпович был отстранён от заведования экспедицией. При этом научное сообщество высоко оценило его труды: в том же году он получил золотую медаль Русского географического общества, а в 1903 году — золотую медаль Академии наук. Классический труд Книповича «Основы гидрологии Европейского Ледовитого океана» вышел в 1906 году.

После отстранения Книповича начальником Мурманской научно-промысловой экспедиции назначили Леонида Львовича Брейтфуса. При вступлении в должность великий князь Александр Михайлович, председатель Комитета, чётко обозначил требование: деятельность экспедиции должна строго соответствовать изначально заявленным научно-промысловым целям.

Брейтфус выстроил компромиссную стратегию. С одной стороны, он сохранил приоритет научных исследований — прежде всего гидрологических, — но сосредоточил их преимущественно вне ключевых промысловых районов Мурмана (в том числе ради выполнения международных программ). С другой стороны, он сознательно акцентировал внимание на практических мероприятиях экспедиции. Такой подход был рассчитан на то, чтобы удовлетворить ожидания общественности, создать благоприятный «образ» работы экспедиции и снизить риск новой волны критики.

В 1908 году Брейтфус предложил расширить научно-промысловые исследования экспедиции на Белое и Карское моря, оценив итоги десятилетия работы в целом положительно. Учёные Аверинцев и Држевецкий выступили против: они настаивали на переориентации на нужды местного промысла, ограничении района работ Баренцевым морем и привлечении квалифицированных кадров. В итоге из-за отсутствия государственного финансирования и организационного кризиса Комитета экспедиция фактически прекратила масштабные исследования, а попытки частных инициатив (в т. ч. экспедиции Држевецкого в 1909 году) не обеспечили системного продолжения работ.

Тем временем в океане: не нужно ждать милостей... от учёных

Не дожидаясь выводов учёных, мурманские и архангельские промышленники брали дело в свои руки. Они изучали опыт Норвегии и Великобритании, внедряли траловый промысел на Мурмане (о его перспективах свидетельствовали работы Книповича) и организовывали собственные исследовательские инициативы. Так, капитан Николай Лукич Копытов составил промысловую карту с указанием местонахождения основных рыбных банок. В ней он отметил: русские рыбаки узнают о перспективных промысловых районах главным образом благодаря иностранным траулерам, а не отечественным экспедициям. Сам Копытов надеялся, что собранные им данные окажутся полезны не только промышленникам, но и послужат материалом для научного объяснения миграций рыб.

Развитие промыслов на Мурмане тормозилось из-за крайне малой численности постоянного русского населения. Особенно остро не хватало людей, готовых и способных участвовать в новых, «крупно-капиталистических» формах промысла. Например, современные суда рыбопромышленника Д. Н. Масленникова почти весь сезон 1909 года простояли без дела, несмотря на выгодные условия аренды.

В то же время отечественный кустарный промысел сокращался, а интерес иностранных рыбопромышленников (преимущественно англичан) к русскому Северу рос — во многом благодаря научным работам Книповича. Так, за 1910 год российский улов в Баренцевом море составил лишь около ¾ от улова англичан. Всего с 1906 по 1912 год английские траулеры совершили 1184 промысловых рейса в эти воды.

Попытки наладить собственный траловый лов шли слабо. С 1910 года на Мурмане действовала лишь одна фирма К. Ю. Спаде (четыре траулера). Большинство поморов и местных промышленников воспринимали трал как «хищническое орудие, выдумку иностранцев». Такое отношение широко распространилось в обществе и находило отражение в печати; против него выступали некоторые учёные, защищавшие целесообразность тралового промысла.

На пути к централизации: наука и промысел в 1920-е годы

В 1918–1919 гг., на фоне продовольственного кризиса, С. В. Аверинцев запустил самоокупаемую научно-промысловую экспедицию в Архангельске: она составила первые подробные отчёты о траловых районах, изучила Канинские банки и превзошла по уловам английские траулеры.

С 1920 г., уже при советской власти, Н. М. Книпович возглавил Северную научно-промысловую экспедицию ВСНХ, продолжив исследования Аверинцева. В 1920-е гг. наука централизовалась: появился Плавморнин (позже ГОИН), Мурманская биостанция вошла в его структуру, а ключевые позиции заняли московские специалисты.

Несмотря на дискуссии о роли науки в промысле и периодические конфликты, к 1930-м гг. система трансформировалась: после репрессий против ГОИНа и закрытия Мурманской станции была создана Северная сельдяная экспедиция (под началом Аверинцева), доказавшая эффективность лова сельди. Итогом стал переход к единой централизованной сети НИИ с центром в Москве.

____________

Мурманская научно-промысловая экспедиция стала поворотным этапом в изучении Русского Севера. Несмотря на споры о приоритете науки или практики, её фундаментальные исследования заложили основу рационального рыболовства. Работы Книповича, Брейтфуса, Аверинцева доказали: без глубокого понимания морской среды невозможно устойчивое развитие промыслов. Их наследие легло в основу советской системы рыбохозяйственных исследований.